тот, кто приходит к тебе играть (fish_n_lilies) wrote,
тот, кто приходит к тебе играть
fish_n_lilies

Вот Верола, например, сокрушается, что Игра Престолов ей интригами очень родную контору напоминает (несколько контор), но все равно, мол, нежизненно, - жиденько оно у Мартина и сладенько, по сравнению с реальностью-то!
А не расскажешь в подробностях, потому что документ о неразглашении подписывала.

Вот! Это-то меня и интересует! Запредельный уровень хитроумных интриг! Где они, где они, книги про то, как...
Кто-нибудь может порекомендовать?

Я, со своей стороны, могу предложить Амфитеатрова. Этот незаслуженно забытый писатель, русский Мопассан, много написал на тему межполовых отношений в России 1880-1900х годов, и много и хорошо - об интригах.
Из всех повестей, что я читал, до сего момента, мне только "Отравленная совесть" не понравилась - Достоевский, и, особенно, Горький на эту тему написали куда как круче. И интрига там, по нашим-то временам, слабенькая и скучная.
Но. Есть другие вещи. "Паутина", например, или "Сумерки божков".

Вот цитата

<Преподавательница по вокалу предупредила начинающую певицу, метящую в примадонны, что отказывать главному режиссеру в притязаниях на секс не следует, и вот как певица разыграла свой гамбит>

Тараторя, прыгая мячом вокруг письменного стола, перебирая бумаги, толкая стулья, Мешканов <режиссер> со стороны зорко вглядывался в молодую особу, покинутую на его попечение, и снова недоумевал про себя: "Черт ее знает, где этот Андрей, Викторов сын <первый голос> , нашел в ней талант!.. Как ни поверни -- тумба, подушка, перина, опара, кулебяка замоскворецкая... На стул порядочно сесть не умела! Ну кто, кроме елецкой купеческой дочери, этаким египетским идолом ноги поставит и руки на коленки уложит? Монумент от каменотеса!"
-- Вы сколько часиков в сутки почивать изволите, ангел мой? -- вдруг спросил он в упор, с обычною громкою, хохочущею бесцеремонностью.
Девица Наседкина даже не пошевелила своими бледно-золотистыми, чуть намеченными бровями и не подняла ресниц.
-- Как придется,-- отвечала она, подумав, точно у нее урок спрашивали.-- С вечера я ложусь рано, а поутру часов себе не назначаю. Как высплюсь, так и встаю.
-- Хо-хо-хо-хо! Это, стало быть, в постель -- с первыми курами, из постели -- после всех петухов?.. Часиков девять, а то и десять бочка свои утруждать перинкою изволите! Хо-хо-хо-хо! То-то у вас глазки-то, этакие... революционные! Хо-хо-хо-хо!
-- То есть почему же это -- "революционные"?
Девица Наседкина коротенькою гримасою губ постаралась выразить удивление, но ресницы все-таки остались опущенными, брови неподвижными, и в сытом, вялом, белом лице ее не дрогнула ни одна черта.
"Какой дьявол -- талант? -- продолжал наблюдать Мешканов.-- Молодая, а уже расплылась! хороша будет мимика! У нее все мускулы жиром окованы, как кандалами... И малокровная, должно быть: толста, как отпоенная к празднику телка, а в лице -- ни кровинки. Анемия и хлороз! Врет, врет, все врет Андрей Берлога <первый голос, опять же> . Один его праздный каприз!"
А вслух он тараторил:
-- Потому что они -- глазки -- у вас этакими суровыми отшельниками под лобик ушли и вона какими баррикадами позапухли... Хо-хо-хо-хо!.. Вы всегда на белый свет этак -- только прищурясь -- сквозь щелочки смотрите?
Наседкина как будто удостоила усмехнуться одними губами, без малейшего участия мускулов лица.
-- Нет, иногда умею и иначе.
-- Ой ли? Не верю! А ну-ка -- взгляните... посмотрю!
-- Когда надо будет, взгляну... тогда и смотрите!
-- Ого?!
Мешканов шутовскими гримасами заставлял Наседкину улыбаться, а сам чутко прислушивался к тонам ее голоса, как будто утешенный: "Ну хоть и кулебяцкое кокетство, а все-таки обрелось... Хвала тебе, перепелу!.. Линия рта недурна: скрытую и упрямую натуру обличает... Зубы -- не жемчуг, редковаты, но белые и острыми клинышками: обозначает счастье, характер и алчность".
И он заговорил с дебютанткой уже без прежнего презрительного балагана -- мягче, с улыбающеюся, подмигивающею, фамильярною, но и полусерьезною деловитостью:
-- Так вот-с, очаровательная девица, урок, репетиция, дебют, "Демон", Андрей Берлога -- все это, хо-хо-хо-хо, прекрасно, но прежде всего вам необходимо переменить фамилию...
Он остановился в недоумении, потому что,-- только что белое, как воск,-- лицо Наседкиной сделалось пунцовым, "революционные" глаза за "баррикадами" наполнились в щелках своих смеющимся блеском, и щеки надулись, как яблоки.
-- Пуркуа {Зачем, для чего (фр.).}, мадмуазель?!
-- Извините меня, Мартын Еремеич,-- сокрушенно говорила Наседкина, отдыхая от своего беззвучного хохота,-- уж я такая смешливая... Когда меня сконфузят, погибаю... смерть моя!.. не могу!
-- Сконфузят?!. Позвольте, однако, что же я вам сказал конфузного?
Девица Наседкина возразила с прежним лукавством кокетливой кулебяки:
-- Вы сами должны понимать...
И опять вся просияла алыми цветами. Мешканов, сбитый с толку, тупо смотрел на ее дрожащий смехом бюст и хлопал глазами. Наседкина говорила:
-- Мы с вами так мало знакомы, и вы совсем не знаете моих склонностей в жизни, а между тем берете на себя подобные интимные советы...
-- Позвольте! позвольте! Причем? какая интимность? Вы меня поняли? Я говорю: фамилию надо переменить. Переменить фамилию советую,-- только и всего!
-- Да поняла уж, поняла... Ах, Мартын Еремеич!
Наседкина укоризненно качала головою и продолжала хохотать. Мешканову надоело недоумевать, он начал слегка раздражаться.
-- Я не знаю, что вас удивило?.. Ничего нет смешного... Как все, так и вы... Самое обыкновенное дело...
-- Ах, кто же спорит, что необыкновенное? -- живо подхватила Наседкина,-- это, конечно, что самое обыкновенное... Но я,-- ха-ха-ха!-- извините, Мартын Еремеич... но я совсем не собираюсь и не хочу замуж... ха-ха-ха-ха!
Мешканов уставился на нее дико.
-- Кой черт просит вас идти замуж?!.-- медленно и грубо произнес он, полный артистического презрения и почти отчаяния в душе.
"Нет, какой там талант?! Дура! Настоящая, патентованная, махровая, девяносто шестой пробы, дура! Сели же вы в лужу, Андрей Викторович! Этакой дурищи -- пропади она прахом!-- мы у себя в театре еще и не видывали!.."
-- Но?!
И -- с этим коротким полусловом -- Наседкина, наконец, открыла вещие зеницы и доказала Мешканову, что она не лгала и действительно умеет взглянуть, когда надо. Глаза у нее, сверх ожидания, оказались совсем уже не такие маленькие, как печально обещали "баррикады", и по-своему красивые: типические иссера-голубые глаза северной русской женщины, полные смышленых искорок "себе на уме" и сдержанно улыбающейся, упрямой силы.
"Гм?! Нет, может быть, и не очень дура!.." -- тотчас же сдался режиссер.
-- Но?!-- задорно повторила Наседкина, повернувшись к Мешканову через гнутую спинку стула неуловимым, но столь выразительным движением великорусского лениво-чувственного кокетства, что неутомимый ценитель-дилетант, вечно сидящий в поэтической душе Мартына Еремеича, громко закричал хозяину своему: brava!.. А хозяин почесал лысину, переносье, поправил pince-nez и сейчас же примерил жест дебютантки к текущему репертуару: "Ежели она этак в "Чародейке" -- публика заржет!.. Опять -- поворот медали! Выходит, что Андрей, по обыкновению, прав, а мы простофили: с девицею надо держать ухо востро..."
-- Этакое же у вас, сударыня вы моя, матримониальное настроение ума!-- загрохотал он, поспешно надевая обычную свою грубую маску закулисного весельчака.-- Хо-хо-хо-хо! Соскучились, видно, в девицах-то век вековать? О женихах мечтаете? Хо-хо-хо-хо! Нет-с, не на таковского напали! Совета, чтобы замуж выходить, вы от меня никогда не дождетесь. Злейший враг этой глупости, чтобы артистка выходила замуж. Я, знаете, на этот счет -- фанатик, ревнивец. По-моему, одно из двух: либо рождать типы, либо рожать детей. Хо-хо-хо-хо!
-- Я с вами совершенно одних взглядов,-- одобрила Наседкина, опять уводя глаза за "баррикады".
Мешканов отметил: "Вот у тебя какая манера слушать,-- уши насторожила, а глаза спрятала! Тэк-с. Запомним. Точь-в-точь наш хитроумный Улисс, Захар Венедиктович Кереметев, когда собирается кому-нибудь свинью подложить... Самая жандармская ухватка! Эге, душенька! Да ты и за светом села: я-то пред тобой сияю, весь в свету, как апельсин под солнцем Сицилии, а ты -- темная... Ловко!.. Точно следователь по особо важным делам... Шельма! И -- умеешь дуру из себя ломать... опасная шельма!"
А Наседкина -- методически и учительно -- словно по печатной книжке -- вычитывала:
-- Я считаю святые обязанности жены и матери слишком серьезными, чтобы подчинять их условиям сцены, и слишком люблю искусство, чтобы пожертвовать сценою для семьи.
-- Сто семьдесят седьмой номер,-- неожиданно заметил Мешканов.
-- То есть?!
-- А видите ли: у меня имеется книжка такая,-- дневник не дневник, мемуары не мемуары -- так, нотатки, куда я записываю на память разные эпизоды бытия моего... знаете, фактики, анекдотики... всякие закулисные слова... Хо-хо-хо-хо! Как же-с! Десятый год как это пристрастие взял и в некотором роде в Пимены-летописцы определился... Так вот-с, фразочку эту вашу -- насчет семьи и искусства -- я от вас от сто семьдесят седьмой слышу. До вас уже сто семьдесят шесть дебютанток мне ее говорили... как штампованную-с!
На пухлом лице г-жи Наседкиной не изобразилось ничего. Мешканов продолжал:
-- Я вам советовал псевдоним себе выбрать, а не замуж. Помилуйте: Наседкина? Что такое Наседкина? Вы успех имели, публике понравились, Андрей Викторович о вас по городу во все трубы трубит, у вас все шансы выйти на стезю примадонны, и вдруг -- Наседкина?! Как можно? Хо-хо-хо-хо! Тамара -- г-жа Наседкина! Где гармония? Сплошной диссонанс! Застреваете на неразрешенном септаккорде, сокровище мое... Хо-хо-хо-хо! Мучительно зудит в ухе и раздражает слушателя. Разве Демон, дух эфира, может увлечься девицею Тамарою Наседкиною? Жаме де ма ви! {Никогда в жизни! (фр.).} Еще для Марты Шверлейн или для гувернантки в "Пиковой даме" Наседкина -- куда ни шло, пожалуй -- хо-хо-хо-хо! оно даже стильно! Но для Тамары? Для Татьяны? Для Валентины? Мове жанр {Дурной вкус (фр.).} и преогромная дыра в поэзии! Вам нужна новая фамилия, непременно нужна...
Но Наседкина, сложа руки на груди и опять-таки успев показать Мешканову, что они у нее -- белые и "вкусные", мотала головою и на все его восклицания повторяла спокойно и сонно:
-- Ай, нет, нет!.. Ай, нет, нет!
-- Ай, да, да!-- передразнивал ее режиссер, приседая пред нею, как дама.-- Ай, да, да!
Она улыбалась, но стояла на своем:
-- Ай, нет, нет!
-- Ай, да, да!-- упорствовал Мешканов.-- Вы, ангел сверхъестественный, может быть, того,-- придумать громкой фамилии не умеете? фантазия не богата? а? Так я, розан вы мой центифольный, обработаю вам это в один секунд... Хо-хо-хо-хо!.. Двадцать годов сим рукомеслом промышляю. Прославлен за изобретательность,-- хо-хо-хо-хо! По всем театрам России рассыпаны мои крестницы и крестники. Даровая коммерция и не будет вам стоить ни копейки. У меня псевдонимы, можно сказать, рассованы по всем карманам. Позвольте! Да,-- вот я вас сейчас, не сходя с места... хо-хо-хо-хо!
Он сунул руку в жилетный карман, вынул перочинный нож и деловито выпучил молочно-голубые глаза свои на блестящее лезвие.
-- Ножова? Ножина? Ножикова? Нет, это,-- хо-хо-хо-хо!-- не лучше Наседкиной... Сталь? Есть уже Сталь Амелия, знаменитейшее mezzo-soprano... Сталецкая? Великолепно звучит, и для вызовов хорошо, но,-- черт ее побери! и такая есть! У нас же два года назад дебютировала и провалилась... Еще печать примет вас за нее, да и выругает задним числом: народ-то, не взыщите, неразборчивый,-- рыло еще сколько-нибудь смыслят, а уха ни-ни!-- так вот и жарят больше по рекламам, да по справкам из старых газет... хо-хо-хо-хо!.. Ни за что ни про что примете в чужом пиру похмелье!.. К черту Сталецкую!.. Позвольте! Я, наконец, задет в своем профессиональном самолюбии! Неужели я, Мартын Мешканов, не высосу вам красивой фамилии из перочинного ножа?! "Братья Завьяловы в Ворсме"... Завьялова? Совсем бы хорошо, но Завьяловых -- и оперных, и опереточных, и драматических -- яко песку морского, а Ворсма эта русопетская -- верх безобразия... Ворсма, Жиздра, мездра, тундра -- удивительно много слов в русском языке, от которых пахнет плесенью и тиною... Эврика! Завьялова-Вормс! Хо-хо-хо-хо! Лучше быть не может! Благородно, сильно, красиво и... и даже иностранно! Это решено: вы должны быть Завьялова-Вормс!
-- Ай, нет, нет!-- отразила и это лестное предложение г-жа Наседкина все с тем же веселым упорством.
-- By зет тре дифисиль {Вы слишком привередничаете (фр.).}, мадмуазель!-- почти уж и обиделся Мешканов, и уложил нож обратно в карман: -- Но почему же вам не нравится? Объясните, почему?
Наседкина сделала серьезное лицо.
-- Потому что я ненавижу ложь и не терплю в себе фальши. Я очень хорошо сознаю, что фамилия Наседкиной безобразна и будет мне вредить на афише, но -- если я Наседкина, то и должна быть Наседкиною. Не хочу обманывать публику никакими Сталецкими и Завьяловыми-Вормс... Судьба меня обидела, сделала Наседкиною,-- ну Наседкиной и надо за себя отвечать.
-- Вот как? Хо-хо-хо-хо! Это, однако, очень интересно-с, какая у вас философия! Хо-хо-хо-хо! Любопытно и... и... довольно даже курьезно!.. Впервые слышу: у нас в опере дамы так не разговаривают...
Дебютантка продолжала методически и хладнокровно:
-- Это все равно, как Александра Викентьевна <Светлицкая, та самая преподавательница вокала, почтенная, но выходящая в тираж певица из этой труппы> все убеждает меня выкрасить волосы. Вы видите: они у меня недурны и густые очень, а цветом Бог обидел... грязная мочала какая-то! Можно подумать, что я никогда не мою головы! Самые мещанские и пошлые волосы, какие можно вообразить! Александра Викентьевна уверяет, что к моему цвету лица,-- я ведь, вы видите, ужасно какая белая,-- золотые волосы необходимы, обещает, что я стану чуть не красавицей. И это надо правду сказать: я в светлом и рыжем парике удивительно интересная! в совершенстве идет к типу моей наружности! А выкраситься все-таки ни за что себе не позволю... никогда!.. Потому что для меня представляется все равно, чем ни солгать: языком ли, волосами ли, лицом ли... одинаково скверно! Уж я такая: не могу!
-- Для сцены-то гримироваться придется же...-- заметил заинтересованный Мешканов.
Наседкина живо возразила:
-- Это совсем другое дело! На сцене я в искусстве, а не в жизни! Там -- освещение особое... Если не загримируешься, то публике -- вместо лица -- видна грязная доска. Да и потом -- на сцене я не Елизавета Вадимовна Наседкина, но Тамара или Брунгильда -- стало быть, не на Наседкину, но на Тамару или Брунгильду должна и походить... Но -- в жизни?! Фамилию перемени, волосы выкраси... позвольте! ведь это же полный подлог личности! И -- уж раз начала собою обманывать -- почему ограничиваться фамилией и волосами? Я вот очень носом своим недовольна: кому Бог дает римский, кому греческий, а мне посадил какую-то нижегородскую картошку или грушу-скороспелку... что же -- прикажете мне ехать в Париж или Лондон нос себе переделывать? Ведь теперь пишут в газетах и для исправления носа мастики какие-то придуманы. Ах, оставьте, пожалуйста! Предоставляю подобные пошлости другим! Природа не дала мне красоты, но я горжусь тем, что во мне кусочка поддельного нет, я -- вся натуральная.
Она уставила в лицо Мешканова осторожный, пристальный взгляд, лукаво и опасливо ищущий сообщника.
-- Говорят, теперь иные дамы дошли до такой хитрости, будто лица себе эмальируют и всю жизнь ходят в маске... <намек на сплетни, распускаемые насчет местной богини, директрисы и примадонны, против которой вся интрига - свалить ее и поставить примой оную вечно благодарную Светлицкой Наседкину>
Она выждала паузу, что скажет режиссер. Он понял намек и -- верный своему скользкому, легкомысленному театральному злоязычию для злоязычия -- пошел навстречу.
-- Бывает это, говорят... хо-хо-хо-хо!.. слыхал я, будто бывает...
-- Я, может быть, слишком строга,-- продолжала Наседкина, убедившись, что имеет дело, если не с единомышленником, то во всяком случае с малодушным поддакивателем, и уже гораздо осмелев в авторитетном на него напоре,-- но, по моему простому мнению, женщина, которая позволяет себе подобные обманы, есть жалкая и пошлая женщина.. я не могу питать к ней никакого уважения! Это хуже, чем -- как другая фигурою фальшивит: вату в платье кладут, подушки резиновые... Мерзость! Отврат! Презираю!
-- Хорошо вам браниться-то, хо-хо-хо-хо!-- загрохотал Мешканов, бесцеремонно подсаживаясь к дебютантке и закидывая руку на спинку ее стула: -- Бобелина, героиня греческая!
-- Совсем не потому,-- возразила Наседкина ровным, спокойным голосом, без малейшей попытки отодвинуться,-- будь я худа, как палка, и черна, как галка, я все-таки ни в вату себя не зашнурую, ни лицо эмальировать не соглашусь. И фамилии другой не возьму. Я -- такая. Берите меня, какова есть, а фальшивить я ни для кого не согласна. Ни наружностью своею, ни словами, ни мыслями, ни сердцем.
Она вдруг открыла на Мешканова серые глаза свои, теперь глубоко вдумчивые, полные искренней, почти детской доверчивости.
-- Я лгать не умею. И, если против кого у меня предубеждение в душе,-- тоже скрыть не могу. Вот, например, с вами сейчас, Мартын Еремеич, я сейчас чувствую себя -- дура дурою и откровенно вам говорю: мне ужасно неприятно. И я очень понимаю, что тем врежу себе и, быть может, восстановляю вас против себя, но молчать -- против моего характера, и я должна вам высказать... Меня вами так напугали...
-- Гм...-- кашлянул сконфуженный Мешканов и отодвинул свой стул подальше.-- Гм... Это кто же постарался? И... и... в каких, собственно говоря, смыслах?
Наседкина крепко повела плечом, и опять режиссер должен был отметить: а ведь плечи-то хоть на выставку! что называется, размое-мое!
-- Зачем же спрашивать? Ведь вы сами хорошо знаете, в каких... Впрочем, если вы настаиваете,-- извольте. Меня уверили, что если я хочу иметь успех в вашей опере и получить приличный ангажемент, то я должна позволить вам ухаживать за мною, как вам будет угодно и,-- если вы будете слишком настойчивы, мне придется даже отдаться вам... да!
Мешканов вскочил со стула, красный, смущенный, уничтоженный, лысина его сразу взрумянилась, как кумач, и даже задымилась росою внезапного пота.
-- Черт знает что...-- бормотал он, совсем как Берлога, который заразил его своею поговоркою.
Наседкина "взирала" ясно, спокойно, грустно, глубоко, открыто.
-- Это вам, конечно, Санька ваша такие прелестные басни обо мне внушать изволит? -- свирепо обратился к ней обескураженный режиссер.
-- Александра Викентьевна?.. Право, не помню... Позвольте...
Наседкина подняла глаза к потолку, обдумывая,-- потом сказала положительно и спокойно, как человек, убежденный, что знает наверное:
-- Нет, Александра Викентьевна мне не внушала. Нет. Да с нею я всего лишь один раз и говорила об этом. Знаете ли, я ведь не могу очень откровенничать с нею... То есть -- я-то откровенна, как со всеми, но я не имею права смотреть на нее, как на советчицу, не могу ждать большой искренности с ее стороны... Мы, конечно, в отличных отношениях, я обожаю Александру Викентьевну как профессора, она дорожит мною как хорошим голосом, но в частной жизни -- мы совершенно чужие... Впрочем, я никогда и не старалась быть для нее своею... Я не имею, да и не хотела бы иметь чести принадлежать к числу ее любимых учениц, которые делят с нею ее интимную жизнь. Она -- отличный человек, но деспотка, капризница, порабощает всех, кого любит, а я -- тоже порядочный самодур. Нет, у нас это всегда было разгорожено: она -- сама по себе, а я сама по себе. Так что мы совсем не такие близкие друзья, как кажемся. И в интимном вопросе... тем более такого щекотливого свойства... Александра Викентьевна, конечно, последний человек, к которому я пойду за советом. Я уже не помню... Разговор о вас вышел у нас как-то совершеннослучайно. Напротив: Александра Викентьевна не только не вооружала меня против вас, но -- кажется -- она, единственная из всех, говорила мне, что все -- сплетни и глупости, что вы отличный товарищ и милый человек, и мне с вами надо хорошо поладить, потому что вы очень умны, любите и понимаете искусство, и ваши советы могут сделать из меня настоящую артистку...
Мешканов оправился, обдернул жилет и галстук и сделался горд.
-- Очень признателен Александре Викентьевне за доброе мнение,-- с достоинством произнес он.-- Благодарю... признаться по правде: хе-хе-хе-хе! от нее <известной скандалистки> -- не совсем-то ожидал... А вам, милейшая Елизавета Вадимовна, вдвое спасибо, что поверили.
-- Не за что, Мартын Еремеич,-- наивно остановила его Наседкина.-- Я совсем ей не поверила.
-- Не поверили?!
Наседкина кивнула головою.
Режиссер таращил на нее молочно-голубые, оглупелые гляделки.
-- Не поверили, когда она меня защищала?.. Стало быть... кому же вы верите?! Им -- мерзавцам этим, которые вам на меня сплетничают?
Наседкина отвечала протяжно:
-- До сих пор верила им...
-- И это вы мне -- так прямо в глаза?
-- Ах, Мартын Еремеич, я не умею делать разницы. Для меня все равно: что за глаза, то и в глаза.
Мешканов уже бегал по комнате, как разъяренный хорек.
-- Покорнейше вас благодарю! чрезвычайно признателен! До глубины души тронут! Не знаю только, чему обязан? Откуда вы могли заключить -- и чем я подтвердил?
-- Ах, Мартын Еремеич! Да -- просто тому обязаны, что за вас Александра Викентьевна Светлицкая говорила мне -- одна, а против вас я слышала сплетни человек от двадцати и слово в слово!.. Ну и к тому же вы знаете Александру Викентьевну, какая у нее самой репутация и как легкомысленно она относится ко всем вопросам нравственности... Для нее все это -- пустяки, не стоящие обсуждения... Она не понимает женского стыда. Отдаться -- для нее -- что стакан воды выпить... Что же мудреного, если я ей не поверила, подумала, что она лишь утешает меня, обманывает, чтобы не отпугнуть от дебюта?
Мешканов стоял пред нею, даже не пурпурный с лица, а совершенно фиолетовый.
-- Так что вы до сих пор изволили почитать меня за совершеннейшего подлеца, который... гм!..-- который только что не насилует дебютанток во вверенном ему театре?
-- Изволила почитать.
-- Может быть, и продолжаете-с?
Но его враждебный и злой взгляд встретился с самыми ласковыми и дружескими лучами как-то сразу и просветлевших выражением, и потемневших влажным цветом очей г-жи Наседкиной.
-- Нет, не продолжаю, потому что очень хорошо вижу, какой вы человек. Права была Александра Викентьевна, которую вы не любите, а не разные ваши добродетельные приятели и приятельницы, которые меня предупреждали...
-- Спасибо и на том-с... Очень рад-с с своей стороны...-- бормотал расстроенный Мешканов.-- Позвольте вашу ручку... будем друзьями, если разрешите... Ей-Богу же, не такой мерзавец, как вам обрисовали... Но, Елизавета Вадимовна, я все-таки позволю вас спросить: кто?.. Ну не всех -- хоть двух-трех мне назовите: кто?
Наседкина гордо выпрямилась, как оскорбленная королева Либуше на троне или Рогнеда какая-нибудь.
-- Извините, Мартын Еремеич: я не доносчица и не сплетница.
Мешканов опять осекся.
-- Одного я не понимаю, Елизавета Вадимовна,-- заговорил он после недолгого, но достаточно неловкого молчания, которое он выносил очень тяжело, пыхтя, сопя, кряхтя и даже как-то рыча и похрюкивая, а Наседкина, напротив -- чрезвычайно легко и с голубиною безмятежностью.-- Не понимаю,-- и вы меня тоже извините,-- вашей смелости-с... То есть -- как же это вы-с, будучи обо мне самого низкого мнения, все-таки вот решились приехать на этот наш урок и оставаться со мною наедине в течение доброго часа?
-- А разве моя смелость не оправдала себя, и я имею причины раскаиваться? -- улыбнулась ему молодая певица.
-- Я не о том-с, что вы оказались правы... Я только вообще удивляюсь смелости...
Наседкина перебила его с резким взглядом прямо в глаза.
-- Послушайте, Мешканов. Говорить -- так говорить до конца. Я уже сказала вам, что вы совсем не негодяй театральный, а хороший и добрый, оклеветанный сплетнями человек. Ну и теперь мне не страшно вам сознаться: если бы вы оказались тем негодяем, за которого я вас принимала, я покорилась бы вам во всем -- с ужасом, с ненавистью, с отвращением, но -- как покорная и бессловесная жертва. Режиссер бессмысленно смотрел на нее, чувствуя, что у него голова становится о четырех углах и перемещаются мозговые полушария. Он думал: "Эта девица, по-видимому, задалась целью довести меня до желтого дома!" А девица ораторствовала:
-- Что делать? Я знаю, что говорю ужасные вещи и вы имеете право меня презирать, но я не могу: я слишком люблю искусство... Оно -- моя жизнь, оно -- выше всего, для искусства я пожертвую всем... всеми чувствами, привязанностями, самою собою... Я воспиталась в обществе патриархальном, где на театр смотрят, как на дом разврата, на актеров, как на слуг дьявола, на артистку, как на безнравственную женщину... Вы видите: я не побоялась -- я на сцене, я актриса... Лишь бы быть жрицею искусства, а то мне -- все равно! Я желаю работы, желаю дороги в искусстве. Меня уверяют, что дороги нельзя найти без взяток, что дать карьеру артистке -- монополия властных людей, которым надо платить за покровительство либо деньгами, либо телом... Денег у меня нет,-- я нищая. Хорошо! Пусть будет отравлена моя жизнь и разобьется сердце. Я буду презирать взяточника, но он получит свою взятку: искусство выше всего,-- какою бы то ни было ценою, я должна и не побоюсь купить себе дорогу и право работы в искусстве!
Наседкина говорила громко, возбужденно, с мрачно разгоравшимися, трагическими глазами. Ошеломленный Мешка-нов смотрел на нее восторженно, как на внезапное видение божества.
-- Так вот вы какая!.. Вот вы какая!..-- бормотал он, с молитвенно сложенными руками.-- В первый раз в жизни... Елизавета Вадимовна!.. Вы потрясли... Во мне душа взметалась... Ах, я осел! Ах, старый осел!
И вдруг он опустился на колени.
-- Елизавета Вадимовна! Уж простите -- что было, чего не было, что думал на ваш счет, чего не думал, на что не посягнул,-- бросим все это в реку Лету и предадим забвению... не гневайтесь на меня, свинью!
Елизавета Вадимовна совсем не поспешила его поднять, а только протянула режиссеру свою чересчур мягкую, будто бескостную, холеную ручку, которую Мешканов почтительнейше -- без шутовства и любострастия -- поцеловал.

Там дальше - гораздо больше, но вот такого, такого бы, да!

___________________________________________
А это уже трансляция из Dreamwidth
Все го туда, и будем делать блэкджек со шлюхами!
Subscribe

  • (no subject)

    Я, кажется, понял, в чем у изрядной части общества до сего дня проблема со мной и с такими, как я. До меня бы еще долго доходило, наверное, потому…

  • (no subject)

    Только что узнал поразительную вещь. Вступление в сексуальную связь с лицом, не достигшим возраста согласия (17 лет, в штате Нью-Йорк), если…

  • (no subject)

    Десять тысяч комментариев у Лены. Достигнут, говорят они, максимальный предел. Кажется, за все время в Же я еще не видел топика с максимальным…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments